«Когда идея оправдывается и находит подтверждение, – ради этого, в общем-то, стоит жить»

04.06.2026

#00328

ОЗВУЧИТЬ СТАТЬЮ

ПЕЧАТЬ СТАТЬИ

Интервью с российским физиком, климатологом, океанологом, академиком РАН, главным научным сотрудником Института океанологии РАН имени П. П. Ширшова и профессором кафедры океанологии и метеорологии в Московском государственном университете имени М. В. Ломоносова Сергеем Константиновичем Гулёвым.

Довольно неуместно называть эту планету – Земля, когда очевидно, что она – Океан»

(английский писатель, популяризатор науки Артур Чарльз Кларк) 

Напутствие нашим читателям: пожалуй, впервые за всю историю нашего РИА, мы не захотели «резать» и втискивать в удобный формат для быстрого чтения беседу с нашим собеседником. Нам всем не помешает уютный вечер в компании с умным собеседником, который умеет просто объяснить сложное, поделится своими мыслями и так начнет рассказывать про свою профессию, что поневоле начнёшь завидовать тем, кто только нащупывает свое предназначение. И да, настало время для лонгрида, всё как мы любим, только прямая речь, без давящих на сознание фото и видео, только нюансы!

***

Когда оказываешься в районе станций Профсоюзная-Академическая в Москве, то обязательно, проезжая или пробегая вдоль Нахимовского проспекта, невольно каждый раз замедляешь движение у огромного величественного здания в духе советских времен…Серый корабль с ведущей к нему широкой лестницей-«трапом» вызывает трепет и напоминает ожившие странички советской фантастики. Именно так я в детстве представляла себе булычевский Институт времени или научно-исследовательский институт чародейства и волшебства из фантастических повестей братьев Стругацких.

Конечно, речь идет об Институте океанологии имени П.П. Ширшова РАН. История отечественной океанологии неразрывно связана с именем академика Петра Ширшова, чьи убеждения и стремление к исследованию морских глубин и легли в основу создания Института океанологии.

Становление Института океанологии пришлось на самое сложное в российской истории время – период Великой Отечественной войны, которая стала настоящим испытанием для всех областей жизни и науки. Спустя годы этот Институт станет важной научной базой, способствующей росту знаний о морях и океанах, а также обеспечивающей российскую научную школу океанологии.

В ожидании Сергея Константиновича я решаю исполнить свою детскую мечту и проникаю в святая святых, то есть внутрь здания, где начинаю исследовать полутемные пространства с сияющими витражами и мозаиками, гулкими лестницами и пустынными коридорами. Тут, как и в морских глубинах, легко затеряться и никогда не знаешь, куда приведет следующий поворот. Очень быстро я не только потеряла дорогу назад, но и перестала понимать, в каком столетии нахожусь…К счастью, от дальнейших плутаний и погружений в неизведанное меня спасает приехавший Сергей Константинович, который неведомыми для меня путями выводит нас к нужному кабинету-каюте…

Глава I. Лирическая. Детство, отрочество, юность. Первые учителя и первый опыт в профессии.

Е.А.: Сергей Константинович, благодарим Вас, что нашли время для этого интервью. Учитывая Вашу занятость, поймать Вас в святая святых российской океанологии даже на пару часов – задача не из простых. Прежде всего, хочу Вас поздравить с недавним избранием в академики РАН. Безусловно, это долгожданное и заслуженное событие. Причем заслуженное не одним открытием, а всем пройденным жизненным путём. Вы этого ожидали, какие чувства испытали?

С.Г.:  Вы знаете, присвоение звания академика – по сути выборы. Безусловно, не могу сказать, что стать академиком – это неприятно, но не считаю, что это явление следует переоценивать. Да, это важное событие, но, я бы сказал, оно идёт параллельно относительно всей нашей научной деятельности. Мы постоянно двигаемся и развиваемся и к таким моментам надо относиться спокойно. Или как к большой удаче в жизни. Она может случиться, а может и нет. И в этом смысле знание или авторитет член-корреспондента или академика не должны считаться отличными от знаний или авторитета, скажем, доктора наук, точно такого же квалифицированного специалиста. Есть много докторов наук, которые по каким-то причинам просто в этом не участвуют, ну не хотят они этим заниматься, ведь это тоже отнимает какое-то время, пусть и не очень большое. И я знаю абсолютно выдающихся учёных, которые говорили: «Ты знаешь, я не буду во всё это играть, избираться и так далее…» Но это же не мешает им оставаться выдающимися учёными. И некоторые из моих учителей даже не задумывались о званиях, но при этом оставались специалистами, обладающими уникальными знаниями, и были очень значимыми фигурами в научном сообществе.  Так что прав научный руководитель Института океанологии им. П. П. Ширшова РАН Роберт Искандерович Нигматулин, говоря, что к этому надо относиться как к большой удаче. И есть огромное количество докторов наук, которые достойны быть избранными член-корреспондентами и потом академиками РАН. Но не всех избирают, к сожалению, потому что конкурс обычно больше десяти, иногда пятнадцати или даже двадцати человек на место. «Вакансий» мало. Жюри голосует исходя из разных соображений, понимаете? И часто очень достойных людей, более чем достойных не избирают. Но я не буду сейчас вдаваться в детали…Знаете, как говорил академик Капица? Я это слышал не от него, конечно, а в пересказах: в Академии есть одна треть людей, которых обязательно надо было избрать. Одна треть, кого можно было избирать, а можно было и не избирать. Еще одна треть которых ни в коем случае нельзя было избирать, но, тем не менее, они всё равно становились академиками.

Е.А. То есть это какой-то «политический» момент?

С.Г.: Я бы не назвал это политикой. Вот когда идёт голосование за членкоров, то здесь ещё как-то работает закон больших чисел: люди оценивают достижения и так далее, а когда 15 человек голосуют за академика, то у них могут быть личные предпочтения, например. Вспомнил забавный эпизод. Моя невестка – профессиональная волейболистка, чемпионка мира, многократная чемпионка страны, заслуженный мастер спорта. Но вот в научной деятельности и титулах она вообще не ориентируется. И вот звонит она мне с поздравлением, когда меня еще избрали членкором РАН, в далёком 2011-м году и говорит: «Мне Ваня (этой мой сын), сказал, что вас избрали, это так здорово, так почётно. А трудно было?». Я говорю; «Ну спасибо, Катюш. Ну, в общем-то, всю жизнь трудно, да». Она, видимо, себе это представляла как какое-то состязание или турнир. Но оценкой всей твоей научной деятельности за всю жизнь, я бы тоже это не стал называть. Повторюсь, я знаю людей, которые просто не играли в эти игры. Вот, например, советский и российский учёный в области механики, доктор физико-математических наук, профессор Григорий Исаакович Баренблатт. Он работал здесь, в институте океанологии РАН и при этом был членом Лондонского королевского общества[1] и Национальной академии наук США[2], а ещё профессором Калифорнийского университета в Беркли, абсолютно выдающийся человек. И ведь ему предлагали избираться в академики РАН, а он отвечал: «Я не хочу участвовать, это не входят в мои жизненные планы, ребята, извините». А бывает другая ситуация, не буду называть фамилии, в соседнем отделении работает абсолютно выдающийся физик, она семь раз избиралась, и я её многократно поддерживал, результаты её работ просто блестящие, но всегда почему-то каких-то двух голосов не хватает, она не сдаётся и продолжает участвовать. Мне каждый раз неудобно. Я с ней соревновался по молодости. Было дело. В одно и то же время начинали…

Е.А. Ну всё ещё впереди. Тут ведь нет Вашей вины…Хотела сказать «дай Бог», но потом подумала, что учёные, вероятнее всего, материалисты, и это неуместно.

С.Г. Да нет, дело не в том, материалисты или не материалисты. И даже не в том, что тебя избрали или не избрали. Один товарищ мне тут говорит после получения звания академика: «Значит, ты теперь с наукой на ты, да?». Используя статус академика, наверное, многое можно сделать…Ну, или, скажем так, можно много больше сделать, чем до этого. Я не в смысле науки имею ввиду…Голова-то у тебя от званий лучше не становится…

Е.А.: Вы имеете ввиду можно нужные двери открывать?

С.Г.: Можно и так выразиться. Если есть хорошие идеи, то, обладая званием академика, можно организовать какие-то крупные и интересные проекты. Всё-таки Российскую Академию Наук уважают.

Е.А. Безусловно, статус Академика РАН уважаем во всём мире. Давайте ещё попозже подробнее поговорим про то, как повлияла геополитическая ситуация в мире на научное сообщество и международные профессиональные связи…Ведь вы преподавали и в г. Киле (Германия), и в Гренобле (Франция), но выбрали жить и трудиться на Родине, в России. Мы поговорили про Ваше признание, но давайте чуть отмотаем назад и начнём с самых азов, с истоков. Каким был Ваш «творчески»-профессиональный путь? Всё-таки герои наших бесед интересны нам не только как профессионалы, но и, прежде всего, как личности. Давайте вернёмся к Вашему детству, к становлению, к юношеским годам. Хотелось бы узнать, кем были Ваши наставники? Ваши родители были связаны с наукой?

С.Г. Нет, моя семья никак с наукой вообще не связана, вот даже близко. Мой папа умер в относительно молодом возрасте. Он был хорошим инженером, инженером-организатором, директором крупного завода под Москвой, закрытого предприятия, «Криогенмаш», оно до сих пор существует и какими-то странными вещами занимается. Я иногда там бываю, в Балашихе. До этого он работал на разных заводах, в Рязани на крупном предприятии, тоже секретном. Я, вот, родился в Рязани, но провёл там очень мало времени, меня отвезли в Ленинград. Так что я себя считаю Ленинградцем. Там начиналась моя жизнь. Так что мой отец никакого отношения к науке не имел, а имел к инженерии и к созданию предприятий. Однако он умер, когда мне было всего 6 лет. Думаю, это из-за тяжёлой работы, сердце у него плохое было. И мама тоже к науке не имела никакого отношения. Она пережила блокаду, я поздний ребенок, рождённый в её 47 лет. При этом я был первый ребенок в семье, послевоенный, вот так вот жизнь сложилась. Мама в войну была начальником цеха, в голодном Ленинграде делала пулемёты. У неё была родная сестра, которая умерла от тяжелых переживаний за своего репрессированного мужа. На руках моей мамы осталась племянница, то есть моя двоюродная сестра, она её воспитывала как родную дочь, а уже потом и я появился. Пока мой отец был жив, мы жили неплохо, он хорошо получал, а мама меньше работала, состояла в отделах райкомов по какой-то политической массовой работе, за ДОСААФ[3] отвечала, потом вышла на пенсию, но продолжала свято верить в коммунистическую партию, писала какие-то доклады о важности ДОСААФ и районной деятельности. Помню, она меня тоже заставляла переписывать эти доклады, я тогда ещё школьником был и ничего не понимал в них, постоянно спрашивал, что значит «комментарии излишни».Она очень честным человеком была, настоящий коммунист старой закалки. Сейчас это может вызвать смех, но у меня это вызывало уважение. Я помню, она рассказывала, как была членом или даже председателем, я точно не помню, комиссии, которая разрешала или не разрешала поехать советским людям за границу, вот такие были комиссии, вы это уже не застали, а я-то через них тоже проходил… И на этой комиссии рассматривали какого-то токаря-фрезеровщика шестого разряда, члена партии. Хотел он куда-то там поехать в туристическую поездку, вроде, в Болгарию. И не смог, значит, назвать комиссии то ли членов Бюро Компартии Болгарии, то ли решений пленума, на что ему сказали, что рано вам ехать отдыхать, уважаемый. А мама была за него, проявила участие и человеческое отношение, говорит: «Как же так? Мы человеку партийный билет доверяем и не можем ему доверить в какую-то Болгарию поехать». В общем, разругалась со всеми и её выгнали с этой должности. И вот она до конца жизни, а жизнь она прожила долгую, до 89 лет, верила в эту, значит, коммунистическую партию, это было всем её прошлым.

Так что к океанологии моя семья абсолютно никакого отношения не имела. С юных лет я сам интересовался и морем, и географией, и физикой, хоть и учился в совершенно обычной школе. И решил я после окончания школы поступать в Московский университет, никто меня к этому не понуждал, никто, в смысле мама, мы с ней жили тогда вдвоём, после смерти отца она одна меня воспитывала.

Е.А.: А какие-то метания у вас были между геологией, физикой и математикой?

С.Г. Нет, не было. Я сразу решил, что хочу быть океанологом.

Е.А.: Это как-то романтично Вам представлялось?

С.Г. Мне, кстати, моя будущая профессия никогда не представлялось особо романтичной. Я много книг читал про океанологию, и у меня не было её идеализации. Я не знал, что именно я буду делать, но хотел заниматься подводным миром, не плавать с аквалангом, а изучать, как устроен океан, как течёт вода, грубо говоря. То есть как происходят все процессы в мировом океане.

Е.А. А что это за история про судно МГУ? Это какое-то первое плавание было, студенческая стажировка?

С.Г: Когда я поступил в университет и уже был распределён на кафедру океанологии, каждый год у нас были обязательные студенческие практики, довольно длительные, по два месяца. В основном это было плавание на научно-исследовательских судах. Сначала мы проходили учебную практику на базе Одесского гидрометинститута, с берега выходили на шлюпках в море,что-то мерили, вели наблюдения, а затем уже на месяц выходили в море. Для этого было судно, которое называлось Московский университет (именно так, а не сокращённо МГУ). Вторым судном был «Академик Петровский», тоже учебное, и на обоих этих судах мне довелось поплавать, или, как мы любим говорить, походить. У судна «Московскийуниверситет» очень интересная история, оно трофейное, это одна из быстроходных яхт, моторных яхт, построенных Круппом, которым он дал имена своих дочерей. Потом это судно принадлежало Герингу. Ну а после досталось СССР по контрибуции. Нельзя сказать, что эта яхта была очень уж комфортабельная, но зато вполне себе быстроходная. А поскольку судно было еще и узким (как сигарета  – 54 метра в длину и 6 в ширину), то мотало его знатно на самом деле, так что плавать было лучше без штормовой погоды, хоть эта яхта и мореходная. И вот, значит, когда её взяли по контрибуции и привели в порядок, то решили сделать яхтой Сталина. Но сам Сталин, конечно, на ней не плавал, зато плавал Ворошилов, который пошёл на ней из Ялты на Кавказ.Я не помню куда именно, в Сухум, вроде. С моря его охраняли 4 эсминца. А грузины взяли и обстреляли его с берега из крупнокалиберных пулеметов. Ворошилов обиделся, вернулся и тут же подарил судно пионерам в Артек. А пионеры вообще не представляли, что с ней делать, это же не простое дело содержать судно. Владея яхтой, ты фактически становишься маленькой судоходной компанией. Содержание флота – это море проблем. Ты должен иметь капитанов, агентские соглашения, содержать ремонты, заправки, бункеровки, снабжение. При этом команда должна быть постоянной, даже если судно не в плавании. В общем, Артек не справился с задачей и сдал эту яхту, а Московский университет выкупил ее из металлолома за, образно говоря, тысячу рублей и сделал научно-техническим судном, вполне приличным, кстати сказать.Вот на нём-то я и плавал. Тогда судно только вышло из ремонта и нужно было его покрасить, этим, конечно, заставили заниматься студентов. И мы его красили с моим хорошим другом, тоже академиком кстати, Серёжкой Добролюбовым, он завкафедрой сейчас.

Е.А. Значит, первые Ваши плавания были в Чёрном море?

С.Г. Да, в Чёрном море плавали и делали там все виды наблюдений, в том числе на многосуточных океанологических станциях, и на маяковых станциях, и профилирование делали, и метеонаблюдение, всё было. Все профессиональные приборы, с которыми работают в море океанологи, были и на этих судах, и на «Московском университете», и на «Академике Петровском». И лебёдки были, всё было то же самое. И точно так же программа писалась экспедицией.

Е.А. А когда вы доучились и стали работать, сколько ещё продолжались вот эти «поля», точнее, моря, выходы в море? Или уже больше началась письменная работа?

С.Г. Потом, уже на третьем-четвёртом курсах началась производственная практика. Когда тебя отправляли в настоящий рейс. Собственно, вот в чём была престижность кафедры океанологии. Ни на одной другой кафедре этого не было, а здесь ты мог попасть на самое настоящее научно-исследовательское судно. И я попал. Называлось оно «Профессор Зубов», это был рейс в Атлантике, в субполярной Атлантике, причём довольно тяжелый рейс, и из-из погодных условий тяжёлый, и потому что длился он порядка 130 суток. Это сейчас экипажи меняются, вылетают-прилетают, а тогда ты вышел из Ленинграда – и будь здоров на сто с лишним суток. Кстати, во второй раз я совершил самый длинный рейс в своей жизни, под 150 суток. Вот так мы и ходили 5 месяцев, делали зондирование и буйковые станции ставили…Это уже было судно Арктического института[4]. Там я впервые увидел настоящих профессиональных океанологов. Вот их я и могу назвать своими учителями, потому что под их руководством я получил практические навыки и впервые научился профессионально делать все необходимые океанологу наблюдения. Впервые на деле я увидел, как люди моей будущей специальности работают. Это было непросто и чрезвычайно интересно. Кстати, это были удивительные и замечательные люди. Помню их поимённо: начальником отряда был Боря Борисов; старший инженер, который со мной на вахте стоял – Боря Васильев. Не знаю, где они сейчас и живы ли. Тогда они были значительно старше меня.

Е.А. Это военное ещё поколение было?

С.Г. Ну да, 37- 39-х гг. рождения. Они были настоящими специалистами своего дела, распределяли нас, молодых, по вахтам, учили, как надо профессионально делать наблюдения, их обрабатывать, что ты получаешь из этого, как надо за приборами следить, это была очень важная и полезная информация. Вот так я дважды ходил на судне «Профессор Зубов». Николай Николаевич Зубов был выдающимся российским океанологом, полярным исследователем, профессором и основателем кафедры океанологии в МГУ. Эта практика дала мне колоссальный опыт.Однако я не могу назвать себя,как говорят люди нашей профессии, «мокрым океанологом», то есть специалистом, который всю жизнь плавает и получает наблюдения в океане, это ещё называется описательной океанологией – descriptive oceanography.

Е.А. А есть учёные, которые прямо всю жизнь проводят в океане?

С.Г: Да-да, конечно, есть. Мой хороший друг, Алексей Валентинович Соков – российский учёный, специалист в области изучения циркуляции вод Мирового океана, он был директором Института океанологии имени П. П. Ширшова РАН до 2023 года. Вот у него история…30, я точно не помню, или даже в районе 36 рейсов. Я, конечно, в море провёл значительно меньше времени, но важная часть моей жизни была связана с прямыми наблюдениями. Это было неотъемлемой частью обучения и становления.

Е.А. Океанолог – это исключительно мужская профессия или уважаемые женщины тоже встречаются среди ваших коллег?

С.Г.: Вы знаете, тогда считалась почему-то исключительно мужской профессией. На нашу кафедру, тогда её заведующим был Алексей Дмитриевич Добровольский, девочек в принципе не брали, ну, либо совсем в исключительных случаях. Это были 70-е, мы надолго уходили в рейсы, заходили в разные иностранные порты. Я в студенческом возрасте побывал в Антверпене, в Амстердаме, в Англии. Кто себе тогда это мог позволить…Нам завидовали… Однако сейчас другие реалии… Взять даже коллектив нашего института. В морских наблюдениях, при работе в море (я имею ввиду физику моря), в геологии, биологии, в сложных физических наблюдениях, где порой физики даже больше, чем у самих физиков, – везде можно встретить высокопрофессиональных девушек, женщин…И начальниками экспедиций бывают девушки, Марина Кравчишина – вот вам пример, наш замдиректора, сколько у неё этих экспедиций. И все прекрасно слушаются «слабый пол». Я считаю, тут не должно быть гендерных различий. В науке в целом и в физике океана, которой я занимаюсь, в частности. Меня даже критикуют за это порой, ведь у меня гораздо больше девочек работает, чем мальчишек.

Е.А. А какие-то экстремальные ситуации были, может, в Северных морях где-то? Там же одна секунда и остановка сердца, если оказался за бортом…

С.Г. Экстремальные ситуации были, конечно. Вот на «Зубове» в Северном море, я помню… В целом научно-исследовательские суда сделаны очень хорошо и спокойно переживают штормы. Да, их болтает, их качает, но в целом это не так опасно, как, например, для контейнеровозов с грузами и смещением центра тяжести. Из-за отрыва этих контейнеров, когда они идут палубным караваном, судно терпит бедствие. Наверняка вы читали про такое в новостях. Или в трюме груз отрывается, если плохо закреплён, и пробивает борт. Маленькие суда, рыболовные, тоже сильно подвержены штормам. Штормов у меня было много в жизни, но не сказать, чтобы я их сильно боялся, однако один очень хорошо запомнил. Уже через много лет я изучал его, там были волны за 20 метров, мы ходили на «Зубове» как раз, это было на стыке Северного и Норвежского морей. Мы тогда работали в Атлантике, у нас было 4 длинных рейса тогда. Если вы смотрели американский фильм-катастрофу «Идеальный шторм» (англ. The Perfect Storm) 2000 года, то там по сюжету у рыбаков гибнет корабль и остаётся маленькое рыболовецкое судно, аналог такого, как было у нас. В основу картины как раз легли те события 91-го года. Мы были в том же месте, но южнее. Ночью у меня оторвало все анемометры, трап закатало, лебёдку срывает и выкидывает за борт. Вода – страшная сила.Человека запросто может смыть. Выходили мы естественно со страховкой.

Е.А. Вы так спокойно рассказываете о таких жутких вещах…Сразу вспоминаешь картину Айвазовского «Девятый вал». Знаю, что Институт океанологии имени П.П. Ширшова участвовал в исследованиях места гибели «Титаника», в том числе в рамках съёмок фильма-катастрофы Джеймса Кэмерона…А ваш сын, кстати, не океанолог? Не связан с океаном?

С.Г. У меня два сына, оба, слава Богу, не связаны никак с наукой.

Е.А. Почему же, слава Богу?

С.Г. Потому что, понимаете, к этому надо быть предрасположенным. Ну нельзя просто так пойти и ни с того ни с сего стать океанологом. Физиком, химиком.... Давайте без фамилий, но я знаю, примеры, когда дети шли в науку по стопам отцов. Да, иногда что-то получается, но нечасто. Они думают: вот отец или мать работали в океанологии, или в географии, или в биологии – и я туда же пойду. И неважно, дано или не дано, вся надежда на родителей. Это неправильно.

Е.А. А скажите, океанологию можно сравнить с геологией в том контексте, что знания о недрах, они всё-таки национальные, как мне кажется, должны быть, и мы это поняли с приходом санкций, когда нас покинула большая четвёрка мировых нефтесервисных компаний. Есть же немало объектов КИИ… Вы рассказывали, что еще в годы СССР, в студенчестве, могли выходить на берег иностранных государств. Ваши работы засекречены?

С.Г. Нет, у моих проектов никогда не было грифа секретности. И невыездным я не был. А ведь геология, о которой вы говорите, это и есть часть океанологии, то есть морская геология. Вот у нас целый этаж посвящен морской геологии. Сектор физики океана, биологии океана, геологии океана. Сейчас директор у нас, Володя[5], он геолог. Его команда занимается осадками, динамикой тектонических плит, нефтегазоносностью, есть целая лаборатория нефтегазоносности. То есть они изучают и анализируют все аспекты морской геологии, от шельфа до глубокого океана. Это специалисты широкого круга знаний, не существует же морских и не морских геологов, они обязаны знать всю геологию.Так же и «сухопутный» геолог, он обязан знать морскую геологию. И, кстати, все профильные институты, и Геологический институт РАН, и ГЕОХИ РАН, и многие другие очень тесно сотрудничают. Кстати, на выборах академиков, о которых мы говорили, часто океанологи, морские геологи…избираются по секциям геологии. Все взаимосвязано. Взять хотя бы выдающегося академика покойного Александра Петровича Лисицына, дожившего почти до 100 лет. Я с ним дружил, он работал в нашем институте. Фронтовик, штурман авиации, он впоследствии стал учёным-геологом, специалистом в области морской седиментологии, доктором геолого-минералогических наук… Это самый выдающийся морской геолог нашего времени, на мой взгляд.

Глава II. Научно-технологический прогресс. Большие данные и суперкомпьютеры для освоения наук о Земле.

Е.А. Давайте поговорим о современных технологиях. Посмотрела очень интересное интервью с Вами трёхлетней давности. Там Вы подробно рассказываете о суперкомпьютерной России. А что изменилось в Вашей сфере деятельности благодаря технологическому прогрессу за последний 3-5 лет? Перешли ли мы на качественно новый уровень жизни или в основе прогресса по-прежнему лежит фундаментальная наука и знания опытных специалистов, а не зумеров-инноваторов? Что вообще изменилось в Вашей работе и вообще в науке, с советских времен и до сегодняшнего дня. Это заметно по Вашим студентам?

С.Г. Безусловно, сегодняшние компьютеры мощнее тех, на которых я работал, будучи кандидатом наук. Это важнейший инструмент нашей деятельности.Каждый биолог, геолог, физик, теоретик использует компьютер для обработки данных, Ему не нужны очень большие мощности, хотя сегодня даже персональные компьютеры достаточно мощные. Я пока не говорю о людях, которые занимаются обработкой больших данных или моделированием, используя суперкомпьютеры. Для того чтобы решать систему уравнений для воды и воздуха, чтобы смоделировать состояние океана, ты должен решать систему дифференциальных уравнений. На самом деле все эти дифференциальные уравнения являются прямыми братьями-близнецами уравнений, которых вы прекрасно знаете. Для жидкой среды надо сохранять импульс, количество движения, это второй закон Ньютона. У нас в гидродинамике это называется уравнением Навье-Стокса. Смысл его абсолютно точно такой же, что сила равна массе умноженной на ускорении, больше ничего нового в нём нет. Дальше надо сохранять массу и тепло. Это описывают, как вы знаете, первое начало и второе начало термодинамики, все это в школе проходили. Но и тут есть свои законы сохранения массы. Это дифференциальные уравнения. Дальше идёт уравнение неразрывности, оно тоже вполне понятно. Ну и уравнение состояния морской среды и воздушной среды. Воздушные среды вы знаете, уравнение создания идеального газа, оно мало отличается для воздуха, для влажного воздуха. А для воды существует гораздо более сложное уравнение состояния. Вот такую систему уравнений надо решать. И аналитически она не решается. Задача о существовании и гладкости решений уравнений Навье-Стокса – одна из семи задач тысячелетия, за решение которых Математический институт Клэя в 2000 году пообещал награду в 1 млн долларов США. Поэтому эти уравнения решаются численно. Вы берёте и на компьютере, с помощью численных схем, начинаете решать эти уравнения, пошагово.И вот на каждом шаге вы продвигаетесь от каких-то минут до часов, ну редко до суток. И таким образом вы постепенно воспроизводите год жизни океана, месяц жизни океана, 100 лет жизни океана и климата.И чтобы воспроизвести хотя бы 10 лет жизни земной климатической системы, атмосферы, океана, у вас есть два пути. Вы можете или делать очень упрощенную модель в смысле пространственного и временного разрешения и в смысле процессов, которые она учитывает, а что-то вообще не будете учитывать. И тогда получите очень простое представление о средах, о воздухе, о воде, об атмосфере, об океане. Или, другой путь, – вы можете делать очень грубое разрешение этих моделей. Допустим, считать с шагом 200 км по пространству. Когда вы считаете с шагом 200 или 300 км по пространству, у вас очень многие процессы проваливаются. Вы не можете их описать. И вот вы думаете, что бы такого придумать, как простым способом всё параметризовать. Описать в терминах каких-то очень простых приближений. Но это не всегда удаётся. Поэтому заведомо у вас будет очень упрощённое представление. А упрощённое представление сразу к чему приводит? К тому, что что-то не учтено или пропущено. А то, что пропущено, может оказаться очень важным.Понимаете? Я говорю не о том, что вы можете потерять какое-то течение в океане. Хотя и такое бывает. Вы теряете важные процессы, вы теряете энергию в первую очередь. Передачу энергии между масштабами. Ведь океан устроен не так, как рисуют на картинках в школе. Все эти струйные течения Гольфстрим, Куросио и Агульяс, это не струи, не реки в океане.Это некоторый набор очень маленьких вихрей, которые выстроены в цепочки. И чтобы уметь это всё описать, смоделировать, у вас должно быть очень высокое разрешение по пространству. А если у вас высокое разрешение по пространству, то оно должно быть и очень высоким по времени. Каждый шаг. Соответственно, вам нужны современные суперкомпьютерные вычислительные мощности.

Е.А. Как же это всё сложно…

С.Г.  Ну, ничего особо сложного в этом нет. Это наш обычный путь. Знания плюс технологии – главный двигатель того, что мы узнаём об океане, об атмосфере, и так далее. Я могу привести вам пример…В 2015 году вышла очень хорошая статья в журнале Nature Питера Бауэра Quiet Revolution in Numerical Weather Prediction («Тихая революция в численном предсказании погоды»). «Тихая» эта революция потому, что не было какого-то одного скачка знаний. Это постепенное, планомерное улучшение предсказаний. Так вот, как я уже говорил, уравнение Навье-Стокса в гидродинамике пока не решено аналитически, но его можно решать численно.

Кстати, в океанологии был прорыв в 1980-х годах – Сергей Лаппо и Уоллес Брекер независимо друг от друга открыли «большой океанический конвейер», процесс переноса воды между разными океанами, о чём ученые раньше не догадывались. В том числе благодаря нашим великим ученым пришло понимание, что надо смотреть и на атмосферу, и на океаны, и на сушу,

Итак, в 79-м году Европейский центр среднесрочных прогнозов погоды, ESMWF дал первый прогноз погоды. Тогда возможности суперкомпьютеров были очень простыми. Это сегодня суперкомпьютер этого центра является одним из самых мощных в Европе. Он обладает огромным фондом архивных метеорологических данных. Но тогда модели были с разрешением, по-моему, 3 градуса. И это было спектральное разрешение, его не очень легко пересчитывать в километры. Порядка 300-400 километров для атмосферы. И в это разрешение проваливались очень многие процессы в атмосфере. Сейчас поймёте, почему я об этом говорю. И вот что говорит Питер Бауэр. Что все уравнения, все физические принципы, на которых построено моделирование атмосферы (всё то же самое можно сказать про океан), они были известны. Ничего нового мы за 40 лет не узнали, такого принципиального, чтобы поменяло наше представление. Я все эти уравнения вам перечислил, все они были давно известны: и Манабе[6] их знал, было понятно, как их решать, и какие схемы строить тоже было понятно. Проблема в чём была… в этом разрешении. И вот за 40 лет у нас в принципиальном понимании физики атмосферы не очень много изменилось. Но у нас фантастически возросли мощности компьютеров. Сегодня у нас с вами точность 5-6 дневного прогноза погоды такая же, как в 79-м году была точность 12-часового прогноза погоды.Сегодня 6-часовой, 12-часовый даже суточный прогноз считается краткосрочным, ноу-кастинг, он просто обязан быть хорошим. Авиационные метеорологи могут под суд пойти, если не дали правильный прогноз на период полётов. Я, кстати, военный авиационный метеоролог, это моя военная специальность. Так вот это колоссальный прогресс, совершенно фантастический, и он свершился только за счёт мощности компьютеров и возможности усваивать данные, потому что модель, производя прогноз, рассчитывая его, всё время усваивает данные. Улучшается. Машинное обучение, artificial intelligence, искусственный интеллект…Прогресс происходит благодаря компьютерным мощностям. В прогнозах погоды, в океанологии, в науках о Земле…А бывает, что мы узнаём то, что ещё не можем вставить в модели, понимаете?Вот, допустим, мы начинаем считать океан с разрешениями 100 километров. Для океана всегда более высокое разрешение нужно, потому что в океане размеры маленьких, мезомасштабных явлений, неоднородностей, вихрей, они гораздо меньше, чем в атмосфере. В океане большая плотность, другая стратификация, ну и ряд иных особенностей. Раньше мы, например, не знали, как устроены горизонтальные струйные пограничные течения. С чего начиналось моделирование? Решали: давайте попробуем строить океанские модели, которые бы нам показывали нечто похожее на то, что мы наблюдаем. При этом невозможно же наблюдать в океане всё и везде. Океан плохо известен, плохо изучен, и даже исследовательские суда могут мерить только определённые параметры в определённых местах. То есть путём научных экспедиций… Научные экспедиции создаются не для того, чтобы описать весь океан. Научная экспедиция организована для того, чтобы понять важность региона, каких-то важных процессов, которые не поняты ещё. Есть и другие способы наблюдения океана. Есть, например, такаявещь как спутниковая альтиметрия – метод дистанционного зондирования Земли из космоса, Она смотрит, как устроена поверхность океана. Её неровности, вихри, остаточный эффект, который тоже очень важен, волны ветровые, они тоже могут быть измерены. Но это поверхность. А что под водой? С начала 2000-х годов стали бросать дрейфующие буи-поплавки Argo, которые ныряют на некоторую глубину и измеряют океан. Сейчас их в Среднем океане присутствует около 3800-3900 штук. И благодаря им произошёл огромный прогресс, но всё равно этого недостаточно. Я даже иногда говорю студентам: у вас остаётся только единственный способ узнать, как устроен океан, – с помощью компьютерной модели. Потому что модель при современном развитии компьютеров может воссоздать очень правильно поведение морской воды. Более того, есть течения в океане, важные очень элементы циркуляции, которые были открыты с помощью моделирования. И потом только туда пошли в реальной действительности, померили и увидели, что такое действительно существует. Например, антициклоническая циркуляция в Южной Атлантике, о ней раньше не знали. И океанское моделирование, и атмосферное моделирование, и моделирование геологических процессов, того, как взаимодействует дно океана с самим океаном, какие там процессы происходят в самой осадочной толще и так далее, и другие уравнения – всё это чрезвычайно ресурсоёмкие задачи.Поэтому науки о Земле стали, может быть, самыми главными потребителями суперкомпьютеров и ресурсов суперкомпьютеров. И, конечно, что важно, суперкомпьютер должен быть не просто супербыстрым, он должен очень долго и устойчиво работать, потому что мы считаем задачи на очень длительное время.Вот у меня есть друзья генетики, биофизики, да и просто астрофизики. У них задачи 20 дней считались, 15 дней…За 2 часа можно посчитать огромное прогресс, да даже за 20 минут.И результат, который они получают, это часто вектор чисел каких-то, Масса частиц, спектра распределения, не очень большие объёмы информации. А у нас есть задачи, которые считаются на десятки, иногда на сотни лет.

Е.А. И какова точность расчётов?

С.Г.: Точность определяется самим разрешением. Должна быть правильно поставлена задача. Помню, мы считали NAAD для Северной Атлантики[7], у нас первые расчёты были тестовыми. Прикидывали, что получится.Поначалу у нас год реальной жизни океана считался за 14 месяцев модельного времени. И только когда мы вышли на суперкомпьютеры, то смогли 40 лет посчитать за год. Это год, когда суперкомпьютер должен работать без всяких перебоев. А если ты делаешь рестарт задачи, это всегда очень болезненно для модели. Это, во-первых. Во-вторых, все мы – потребители вычислительных ресурсов. Суперкомпьютеров много, но при этом должно очень много сохраняться данных, необходимы хранилища данных.И это не только в России, это и за границей то же самое.

Е.А.: Может быть, я сейчас какую-то наивно идеальную картинку нарисую, но ведь можно создать платформенное решение, агрегатор, может быть, для каждой отрасли отдельно, для геологии привлечь туда разных специалистов физиков, математиков, геологов, океанологов, привлечь, может быть, бизнес крупный, у них же свои массивы данных собраны.Объединить знания разных специалистов, заложить все основные формулы в платформенное решение и с большей точностью прогнозировать все процессы.

С.Г. Ну, примерно так, в общем-то, мы и стараемся двигаться, разного рода специалисты работают вместе. Суперкомпьютерные вычисления стали отдельной областью знаний. Нужно понимать, как задачи раздаются по процессору, как побитно идёт анализ решения. Специалисты добиваются того, чтобы правильно вёлся вычислительный процесс. Чтобы все переменные были правильно описаны. Вот здесь обычно происходит какой-то сбой. Накапливаются ошибки. Нужны специалисты, которые умеют строить модели эффективно и запускать их. Нужны специалисты, которые обладают данными, поставляют эти данные и умеют посмотреть на модельные решения в контексте того, что они могут смогут проанализировать из этих данных. Данные, в конце концов, тоже должны быть обличены в форму какой-то модели, количественной, эмпирической… Простейшей моделью, например, является карта, модель можно сравнивать только с подобной моделью…И ещё, конечно, нужны люди, которые хорошо знают процессы, часто теоретики, которые смогут правильно проинтерпретировать предложенное решение, в смысле сохранения каких-то основных принципов. Вот как-то так и строятся научные коллективы. На стыке наук.Вам нужны для моделирования океана очень хорошие атмосферщики, вам нужны геологи, айтишники…и многие другие специалисты.

Е.А. А вашим ученикам или молодым сотрудникам хватает фундаментального базиса знаний или они более продвинуты в технологическом прогрессе?

С.Г.: Мои сотрудники, во-первых, все очень разные, я из разных отраслей их набираю, разных специализаций, у меня есть физики, математики, у меня есть чистые метеорологи, океанологи, поэтому они помогают друг другу, и они очень «взаимопроникающие».Их знания «подкармливают» знания других, если они этого хотят, если им это важно.

Е.А. Вы подбираете идеальную команду для себя?

С.Г. Да, я стараюсь. Вот я преподаю студентам, наблюдаю за ними. Важно, чтобы человек был обучаемый и способный. Массово я никогда не беру никого на работу. Обычно раз в два года у меня появляется новый человек, иногда раз в год. Выделяю звёздочку среди остальных. Один человек на группу, если повезёт. Я ради этого работаю профессором, не за деньги, там очень низкие зарплаты, не думайте. И вот так буквально по одному человеку я и собрал команду.

Е.А. Разве талантливых студентов не пытается ещё в юном возрасте захантить какой-нибудь крупный бизнес? Они же ходят по ведущим вузам, всякие Яндексы, тоже ищут себе будущих звёзд…

С.Г. Ходят-ходят. И Яндекс ходит, и другие…Наше дело – заинтересовать.  Естественно, я говорю лишь про тех, кто интересуется развитием науки. Важно, чтобы человек сам хотел заниматься наукой.

Е.А. То есть вам нужны идейные молодые люди?

С.Г. Да, вот идейных я и ищу. И естественно важно, чтобы в голове что-то было. Таких я всегда старался зацепить, ну и часто получалось.

Е.А. Но ведь труд учёных тоже должен достойно оплачиваться.

С.Г. Должен, да. Сейчас с этим получше, конечно, стало. Ну, до Яндекса, мы, вероятно, не дотягиваем в плане зарплат, не знаю…Но в целом, хотя бы не нужно по утрам работать дворником или по вечерам почту разносить. Особенно если ты ещё молод, то можешь какое-то время разумно аскетично жить, как мы жили в молодости.У нас 120 рублей была зарплата, можно было куда-то сходить, а если за 200 получали, то это уже большая зарплата. Ты знал, как ты будешь двигаться по научной лестнице, защитишь кандидатскую, докторскую, вырастишь профессионально. Это было очень интересно. Это совершенно другая среда, когда ты работаешь на науку. Никто не контролирует здесь, когда они приходят, где они и чем заняты.Мне это совершенно неинтересно, если честно. Только этим ещё не хватало заняться. Я всегда могу позвонить своим сотрудникам по телефону. Иногда встретиться поздно вечером, если ему или ей это удобно. И они мне могут позвонить. И в выходные мы можем сюда прийти и встретиться. Это совершенно другой уровень свободы. Но не ради того, чтобы просто ничего не делать, а ради того, чтобы ты себя чувствовал не обременённым. Вот у меня тут на этом самом месте, где расположились вы, на днях сидел парень из крупной нефтедобывающей компании, его ждала машина с водителем. «Всё, – говорит в какой-то момент, пора, меня хотели отпустить на час, еле уговорил отпустить на полтора». То есть им важно, чтобы человек высиживал рабочие часы в офисе, а не то, что он отъехал обсудить важный проект, например. Может быть, это действительно важно, я не знаю. Я ему ничего не сказал. Может, в других крупных компаниях, IT, например, и больше свободы, не знаю…Не может же быть, что просто в девяти пришёл, а в шесть ушёл, за что-то же они деньги получают…

Е.А. Сейчас вообще считается, что зумеров нельзя перегружать…Давать задачи дольше чем на полчаса…Удалёнка обязательно нужна…Иначе у них расфокус внимания, а потом и выгорание…

С.Г: Ну не знаю, как это не давать задачи. У нас задачи не краткосрочные. Хорошо, если раз в 4 месяца, а то и в полгода что-то начинает получаться. Вот ради чего эта наука вся и существует. Проекты, деньги…все что-то ищут-ищут-ищут…Хорошо, если раз в полгода придёт стоящая идея. И только каждая вторая идея оправдывается, а ещё через полгода появляется подтверждение на основе моделирования данных и измерений что это можно оказалось сделать. И вот тогда ты ощущаешь абсолютное удовлетворение какое-то. И ради этого, в общем-то говоря, стоит работать. Честно скажу, ради этого стоит жить. Остальное время – это рутина. Не так быстро всё делается. Ты можешь ходить и думать над чем-то. Жена говорит: «Что ты делаешь?». Я отвечаю: «Думаю». Она спрашивает: «Много денег надумал?» (смеётся). Ты живёшь, ешь, спишь, перемещаешься на транспорте – и всё время думаешь. Идеи где угодно могут к тебе прийти. Будут они правильные или неправильные, это другой вопрос, но они приходят.

Понравилось? Передай другому!

---

---

---

Facebook Вконтакте Telegram Twitter